Диоген ходил днем с факелом по городу, ища людей.
На вопрос «Много ли в бане людей?» – ответил: «Никого нет», а когда спросили: «Полна ли баня народу?» ответил: «Полна».
Когда его увели в плен и он попал на продажу, на вопрос, что он умеет делать, Диоген ответил: «Властвовать людьми», – и попросил глашатая объявить, не хочет ли кто-нибудь купить себе хозяина? Когда люди возмутились, он сказал: «Если вы приобретаете себе повара или лекаря, вы ведь его слушаетесь, поэтому так же должны слушаться и философа».
"Добродетель" человеческого духа есть прежде всего сила: «для добродетели не нужно ничего, кроме силы Сократа»; она определяется не сознанием нравственного долга, не нравственными чувствами любви, сострадания или голосом совести: наоборот, никакого отвлеченного нравственного закона не существует, нравственные понятия людей о хорошем и постыдном – условны, искусственны и ложны. Нравственные чувства любви или дружбы привязывают человека к тому, что не есть его "собственное" благо, ставят его в зависимость от других, между тем как истинно мудрый и доблестный, сильный и свободный, как бог, довлеет себе (самодостаточный). Поэтому αρετη, "добродетель" киника имеет преимущественно отрицательный характер: она состоит в освобождении от всего внешнего, в самодовлении [самодостаточность], в воздержании от наслаждения и нечувствительности к страданию, в подавлении страстей. «Поэтому они и определяют добродетель как апатии своего рода и как спокойствие [бесстрастие]», – скажет Аристотель. Отсюда их аскетизм.
Лишь свобода, внутренняя свобода духа дает, согласно Антисфену, радость и счастье и вместе делает человека неуязвимым, ограждая его от ударов судьбы. Лишь там счастье, где человек умеет сохранить безмятежную "апатию", ясное спокойствие духа при всяких обстоятельствах. А для этого нужны бесстрастие и твердость, приобретенные упражнением и закаленные подвижничеством, и нужна мудрость, освобождающая нас от предрассудков, от рабства миру и плоти, судьбе и наслаждению. «С тех пор, как меня освободил Антисфен, я не рабствовал никому», – говорит Диоген.
И прежде всего, философ не должен рабствовать
1) вещам,
2) предрассудкам,
3) условностям человеческого общества и человеческим мнениям.
Диоген и Кратес как бы нарочно ставят себе целью идти им наперекор, попирать их; из всех призрачных ценностей человеческая слава есть самая пустая и суетная. Кратес заводил ссоры с публичными женщинами, чтобы приучать себя выслушивать людскую брань: такое значение имеет для него общественное порицание.
Мудрый живет не по писаному закону, а по внутр. закону своей добродетели и мудрости, который совпадает с ест. законом. Отсюда проповедь опрощения и возвращения к природе и протест против неестественности, искусственности культурной жизни. Все общественные установления искусственны и условны; все предрассудки ложны и мешают счастью людей; все стремления людей, уклоняющиеся от природы, ложны и суетны; роскошь, богатство, слава, почести – все это дым и чад. Они ставили в образец животных, не знающих ни искуственных потребностей, ни искуственных препятствий к удовлетворению необходимых потребностей: чувство стыдливости, которое заставляет человека удовлетворять их в уединении, есть чувство ложного стыда, которого нет у животных. Киники грубо попирали это чувство. Кратес и Гиппархия публично отправляли свои супружеские обязанности, а Диоген шел много далее их.
Нравственные потребности любви, дружбы, чувства семейной привязанности, любви к отечеству – ложны. Киники отвергают брак и семью, организованное человеческое общежитие заменяется стадом. Равным образом киники освобождали себя от гражданских обязанностей. Диоген первый назвал себя космополитом: вся земля служит ему отечеством, ибо все принадлежит мудрому. Их «идеальное государство» – это на самом деле стадо, не знающее ни внешних границ, ни внешних законов и учреждений, ни денег, ни семьи, ни роскоши и вернувшееся к “естественному” состоянию. В своей проповеди отрицания киники отвергают всякое искусство и всякую науку, кроме искусства и науки “истинной жизни”; многочисленные диатрибы о суете наук ведут от них свое начало.
Удовольствие есть скорее зло, нежели благо, ибо оно порабощает нас плоти и внешним вещам, заставляя нас видеть в них мнимое благо: "я предпочел бы сумасшествие наслаждению", – говорил Антисфен. Труд, страдание, самое физическое рабство воспитывают добродетель. Многотрудная жизнь Геракла с его постоянными лишениями и подвижничеством – вот образец киников, постоянный пример их декламаций, нравственных аллегорий и притч.
Мудрость дает нам сознание добра и освобождает нас от зла, от преследования мнимых целей. Поэтому к ней сводится добродетель. Но между тем как Сократ требовал для добродетели лишь совершенного знания, киники требовали также воспитания, упражнения воли и постоянного труда. То, что давалось Сократу без видимого усилия, является здесь результатом непрерывной борьбы и упражнения, борьбы со страстями и закалкой в лишениях и терпении. Этот принцип циников нашел позднее более научное развитие у стоиков. Между прочим, не расходится ли это с Сократом, который утверждал, что нравственность напрямую связана со знанием, а теоретическое знание – не совсем простая вещь, этому нужно учиться.
|
