На этом основании максимум совершенства в натуре человека есть его моральная красота, ибо она имеет место лишь тогда, когда исполнение долга сделалось его природой. Что же касается искусства, то в понятие о его красоте Шиллер включает не только форму (как Кант), но и содержание искусства. Для него важно, как и что изображает художник. По Шиллеру, в искусстве “форма прекрасного — только свободное изъявление истины, целе-сообразности, совершенства” .
Однако Шиллер не долго придерживался высказанного здесь мнения. Уже в “Разрозненных размышлениях о различных эстетических предметах” он писал: “Приятное не дос-тойно искусства, а добро во всяком случае не является его целью; ибо цель искусства — развлекать...” 2. Более того, опираясь на установленные Кантом различия между нравственным и прекрасным, Шиллер пошел даже дальше философа в установлении различных взаимоотношений этих категорий. И в этом отношении он не столько развивал идеи Канта, сколько обобщал практику современного ему искусства. Например, по Шиллеру, возможна полная противоположность категорий нравственного и прекрасного в одном пред-мете (“предмет по внутреннему своему существу может возмущать моральное чувство и, однако, доставлять удовольствие при созерцании, будучи прекрасным” ). Кант же, скорее всего, был склонен не противопоставлять нравственное и прекрасное, а проводить между ними аналогию (“прекрасное есть символ нравственно доброго”). Поясняя свою мысль, Шиллер приводит пример, который мог бы послужить вполне обычным сюжетом для ро-мана или, скажем, драмы: “Мы можем презирать наслаждения, которые развратник сделал назначением своей жизни, и все же одобрять его ум в выборе средств и последовательность в правилах”. (Эти слова достаточны, например, для общей характеристики образа Дон-Жуана.) Таким образом, Шиллер приходит к выводу, что “вкус и свобода бегут друг от друга и что красота основывает свое господство лишь на гибели героических доблестей”.
Короче говоря, противоречие между нравственностью и прекрасным в человеке во времена Канта и Шиллера стало очевидным, если еще не острым. Потому-то проблема взаимосвязи эстетического и этического и явилась предметом теоретического рассмотрения философами того времени, и в частности Кантом и Шиллером, которые одними из первых поставили проблему их различия и взаимосвязи. И в той степени, в какой им удалось показать взаимоотчуждение прекрасного и нравственности, они объективно отразили в своих теориях реальное противоречие между ними в ту историческую эпоху, когда идеалы прошлого были обесценены, а на смену еще не пришли, да и не могли прийти равноценные им. Последующая эпоха, вытеснив религиозные идеалы и рыцарский дух средневековья, так и не смогла противопоставить им нечто подобное по масштабам влияния.
Правда, субъективно Кант стремился эстетическую деятельность соединить с нравственными целями и даже подчинить им. Но, как уже было показано, объективное рассмотрение этой проблемы не позволило ему сделать это, и дальше установления аналогии между эстетическим и нравственным Кант не пошел. Не намного дальше в этом смысле продвинулся и Шиллер после своей попытки отождествить моральное и прекрасное.
Отождествление нравственности и красоты в тех условиях было бы явной и неправдоподобной натяжкой. Поэтому в поисках утраченного идеала и возникает обращение к античности (Винкельман), а также бегство от противоречий реальной действительности в идеализированную природу (Руссо) или в иллюзорный, мистические мир (романтики). Таким образом, этот процесс отражался и в теории и практике искусства. И характерной реакцией в искусстве было не только отражение обмельчания идеалов и героев, пропитанных прозаическим духом среды, но и изменение роли самого искусства — в нем все более и более возрастает его компенсаторно-развлекательная функция.
Насколько далеко зашло искусство в этом направлении уже в те времена, можно судить по высказываниям Руссо. В письме к Деламберу, посвященном роли театра в жизни общества, он писал: “При первом же взгляде на это учреждение я вижу, что театр предназначен для развлечения, и если в самом деле человеку нужны развлечения, согласитесь по крайней мере, что они позволительны лишь в той мере, в какой они необходимы, и что бесполезное развлечение есть зло для существа, чья жизнь так коротка, чье время так драгоценно” .
Прямой вред театра Руссо усматривал в изображении различных страстей и пороков, которые, по его мнению расслабляют души и делают людей неспособными на гражданские подвиги. (“Бросает в дрожь при одной лишь мыс ли о тех злодействах, которыми украшают французскую сцену для развлечения народа”.)
|
